Валерия ПУСТОВАЯ

Пядь Патрокла

Григорий БАКЛАНОВ
. Пядь земли: Повесть. — «Новый мир», 1959, №№ 5—6.

Повесть не только написана после войны, но и обращена ко времени, далеко отстоящему от рассказчика. Даже — настоятельно обращена. Ее легко перечитывать с сегодняшней точки зрения, с точки максимальной удаленности от плацдарма и болот, от разрывов и переправы через Днестр. Бакланов запечатлевает войну для мира, и читателю приятно быть понимающим, познающим законы боя в тишине чтения. Приятно и оттягивать момент боя вслед за автором, кормящим нас тревожным ожиданием, днями прозябания, когда не единожды рассказчику вступит в ум: да полно, здесь ли война и не покажется ли наблюдателю из-за Днестра, по ту сторону сороковых, что обтоптал я, обползал свою пядь земли почем зря?

В повести есть на что переключиться, повлечься за чем-то куда более общечеловеческим
, обещанным нам, в отличие от войны, о которой ведь всегда рассказывают с припиской: не повтори. Зачем война — если все вокруг рассказчика Мотовилова вспыхивает, сверкает, блестит, дышит паром? Не война и мир, а война и свет — повесть переполнена бликами, отсветами, она вся играет мелкими, переливчатыми гранями под солнцем.

Да, так: повесть о пяди земли на самом деле заворожена солнцем.

«Громадная проблема: индивидуальность на войне», — очень ловко поймал Лев Оборин особенный ракурс Бакланова («Знамя», 2010, №5). Но хочется еще уточнить: индивидуальность — везде, как на войне. Рассказчик то и дело оговаривает: эти его сослуживцы — зануды, крохоборы,
пригребатели

благ, самодуры — они ведь «и в жизни» такие.
То есть вот этого до исступления неприятного рассказчику трубача Мезенцева и непроходимого комдива Яценко

вроде как легко перенести к нам, из плацдарма в офис, и вместо связи на болотах налаживать с трудными коллегами международные продажи.

Вот только шахматиста в шрамах — медведя и блиндажного барина Бабина до нас не донести. Сейчас таких мужиков не делают.

Бакланов пытается завещать нам войну, его беспокоит искажающая линза времени, тревожит будущая беспечность чужой молодости, которая забудет, что воля ее оплачена войной. Но сам он как будто не вынимает линзу — а еще подкручивает окуляр.

Война в повести обманчиво прозрачна, проницаема для мирного взгляда.

Бакланов пишет после войны, рассказчик его рассказывает накануне победы — оба глядятся в чаемый мир с упованием, оба хотят вписаться. Не остаться одиноким плацдармом мужества там, за пределами памяти современников и потомков. Повесть работает как усердная напоминалка

. Вот, скажем, окоп, линия обороны. В мирное время — пустые слова, схема. И автор с торопливым надрывом поясняет: это не просто окоп — это пехотинец «упал» и «прежде всего

подрыл землю под сердцем» — «к утру на этом месте он уже ходил в полный рост…» Бакланов умеет объяснять, потому что старается. И чье-то чужое, отдельное сердце, не известно,
достучавшее

ли до победы, легко представляется нам в чьем-то прижатом к земле, роющем себе надежду теле.

Но

несмотря на правильную установку держать плацдарм, и автор, и мы разжимаем руки. Выпускаем землю. Повесть слишком открыта миру, звучанию капель, запахам леса, сиянию звезд и теплу солнца, чтобы мы могли удержаться на пяди окопной правды. И сама военная необходимость предстает не более,

чем пядью земли, которую удерживаешь, пока не откроются вожделенные высоты, не поманит другой берег Днестра.

Когда взяли высоты, поняли, что главная высота позади: «Странно все же устроен человек. Пока сидели на плацдарме, мечтали об одном: вырваться отсюда. А вот сейчас все это уже позади, и почему-то грустно, и даже вроде жаль чего-то. Чего? Наверное, только в дни великих всенародных испытаний, великой опасности так сплачиваются люди, забывая все мелкое. Сохранится ли это в мирной жизни?» Бакланов завещает нам войну как истинно опыт «индивидуальности» — опыт жизни в заброшенности и вынужденности

, опыт действия на свой страх и риск, причем учит страшиться скорее своей совести, нежели немца, и рисковать покоем души, нежели жизнью.

«Как смотрел на меня умирающий Шумилин…» — эта боль выбора, которого у героя не было, эта высота трагического долга остаются с нами. Повесть Бакланова очищает состраданием, как трагедия, и Мотовилов то и дело предстает как трагический герой: поступая правильно, он еще больше загоняет себя в глубину горя. И друг Шумилин воспет, какПатрокл

, потому что, хотя ради оставшихся без матери троих своих детей не хотел идти на плацдарм, все-таки последовал за товарищем — «ни на кого не переложил свою судьбу».

Вот это напряжение между вполне офисной, корпоративной суетой (комдив комбригу обещает организовать ансамбль и тем спасает от трагического долга малодушного

Мезенцева) и возможностью головокружительной человеческой
высоты — главная интрига повести. И это напряжение составляет все содержание «индивидуальности» Мотовилова, который сам кусает за хвост свою несправедливость и гнев, сам ищет точку истины между формальным бесчувствием и слабиной ненужных, придавливающих в бою чувств.

«Они возвращались соскучившиеся, мы возвращаемся живые…» — сопоставляет рассказчик опыт разлуки в военной и мирной жизни. Бакланов выдергивает нас в пространство такой интенсивности переживания, что подле него и впрямь стыдно скучать: хочется быть живым в полную силу.

Но «будем живы — это позабудется», — рассказчик страшится продолжения, перекрывающего ценность только что полученного опыта. Плацдарм ему хочется взять с собой, пронести до конца войны, как когда-то хотелось сберечь первую боевую шинель или пробитую пулями палатку.

«Все это проходит». Бакланов учит понимать и видеть войну — но перед глазами у меня стоит не эпическая пядь плацдарма, а междумирие

— мокрый лес, через который герои временно покидают окопы.

Мокрый лес, где ничего не происходит и все позабудется. И два пескаря, занесенные волной в воронку, знать не знающие о смертном трепете едва не погибшего и теперь философски взирающего на них человека.

«И в жизни» так — потому что она не знает конца. И, собственно, только этим берет свое, одерживает победу. Потому что жизнь, как показывает и повесть Бакланова, открыта свету и бескрайна, в отличие от войны, которая всего лишь — пядь жизни.

Григорий Яковлевич Бакланов. Пядь земли

Последнее
лето второй мировой. Уже предрешен её исход. Отчаянное сопротивление оказывают
фашисты советским войскам на стратегически важном направлении — правом берегу
Днестра. Плацдарм в полтора квадратных километра над рекой, удерживаемый
окопавшейся пехотой, денно и нощно обстреливается немецкой минометной батареей
с закрытых позиций на господствующей высоте.

Задача
номер один для нашей артиллерийской разведки, укрепившейся буквально в щели
откоса на открытом пространстве, — установить местоположение этой самой
батареи.

С
помощью стереотрубы лейтенант Мотовилов с двумя рядовыми ведут неусыпный
контроль над местностью и докладывают обстановку на тот берег командиру
дивизиона Яценко для корректировки действий тяжелой артиллерии. Неизвестно,
будет ли наступление с этого плацдарма. Оно начинается там, где легче прорвать
оборону и где для танков есть оперативный простор. Но бесспорно, что от их разведданных
зависит многое. Недаром немцы за лето дважды пытались форсировать плацдарм.

Ночью
Мотовилова неожиданно сменяют. Переправившись в расположение Яценко, он узнает
о повышении — был взводным, стал командиром батареи. В послужном списке
лейтенанта это третий военный год. Сразу со школьной скамьи — на фронт, потом —
Ленинградское артиллерийское училище, по окончании — фронт, ранение под
Запорожьем, госпиталь и снова фронт.

Короткий
отпуск полон сюрпризов. Приказано построение для вручения наград нескольким
подчиненным. Знакомство с санинструктором Ритой Тимашовой вселяет в неискушенного
командира уверенность в дальнейшее развитие неуставных отношений с ней.

С
плацдарма доносится слитный грохот. Впечатление такое, будто немцы пошли в наступление.
Связь с другим берегом прервана, артиллерия бьет «в белый свет». Мотовилов,
предчувствуя беду, сам вызывается наладить связь, хотя Яценко предлагает
послать другого. Связистом он берет рядового Мезенцева. Лейтенант отдает себе
отчет в том, что питает к подчиненному непреодолимую ненависть и хочет заставить
его пройти весь «курс наук» на передовой. Дело в том, что Мезенцев, несмотря на
призывной возраст и возможность эвакуироваться, остался при немцах в Днепропетровске,
играл в оркестре на валторне. Оккупация не помешала ему жениться и завести
двоих детей. А освободили его уже в Одессе. Он из той породы людей, считает
Мотовилов, за которых все трудное и опасное в жизни делают другие. И воевали за
него до сих пор другие, и умирали за него другие, и он даже уверен в этом своем
праве.

На
плацдарме все признаки отступления. Несколько спасшихся раненых пехотинцев
рассказывают о мощном вражеском напоре. У Мезенцева возникает трусливое желание
вернуться, пока цела переправа… Военный опыт подсказывает Мотовилову, что это
всего лишь паника после взаимных перестрелок.

НП
тоже брошен. Сменщик Мотовилова убит, а двое солдат убежали. Мотовилов
восстанавливает связь. У него начинается приступ малярии, которой здесь
страдает большинство из-за сырости и комаров. Неожиданно появившаяся Рита лечит
его в окопе.

Следующие
трое суток на плацдарме тишина. Выясняется, что пехотный комбат Бабин с передовой,
«спокойный, упорный мужик», связан с Ритой давними прочными узами. Мотовилову
приходится подавлять в себе чувство ревности: «Ведь есть же в нем что-то, чего
нет во мне».

Далекий
артиллерийский гул выше по течению предвещает возможный бой. Ближайший
стокилометровый плацдарм уже занят немецкими танками. Идет передислокация
соединений. Мотовилов посылает Мезенцева проложить связь по болоту в целях
большей безопасности.

Перед
танковой и пехотной атакой немцы проводят массированную артподготовку. При
проверке связи погибает Шумилин, вдовец с тремя детьми, успевая лишь сообщить,
что Мезенцев связь не проложил. Обстановка значительно осложняется.

Наша
оборона устояла против первой танковой атаки. Мотовилову удалось устроить НП в подбитом
немецком танке. Отсюда же лейтенант с напарником стреляют по танкам противника.
Горит весь плацдарм. Уже в сумерках наши предпринимают контратаку. Завязывается
рукопашная.

От
удара сзади Мотовилов теряет сознание. Придя в себя, видит отступающих
однополчан. Следующую ночь он проводит в поле, где немцы достреливают раненых.
К счастью, Мотовилова отыскивает ординарец и они переходят к своим.

Ситуация
критическая. От двух наших полков осталось так мало людей, что все помещаются
под обрывом на берегу, в норах в откосе. Переправы нет. Командование последним
боем принимает на себя Бабин. Выход один — вырваться из-под огня, смешаться с немцами,
гнать не отрываясь и взять высоты!

Мотовилову
поручено командование ротой. Ценой невероятных потерь наши одерживают победу.
Поступает информация, что наступление велось на нескольких фронтах, война
двинулась на запад и перекинулась в Румынию.

Среди
всеобщего ликования на отвоеванных высотах шальной снаряд убивает Бабина на глазах
у Риты. Мотовилов остро переживает и гибель Бабина, и горе Риты.

А
дорога снова ведет к фронту. Получено новое боевое задание. Между прочим, в пути
встречается полковой трубач Мезенцев, гордо восседающий на коне. Если Мотовилов
доживет до победы, ему будет что рассказать сыну, о котором он уже мечтает.

М.
В. Чудова

Список литературы

Для
подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://briefly.ru/

С плацдарма доносится слитный грохот. Впечатление такое, будто немцы пошли в наступление. Связь с другим берегом прервана, артиллерия бьет «в белый свет». Мотовилов, предчувствуя беду, сам вызывается наладить связь, хотя Яценко предлагает послать другого. Связистом он берет рядового Мезенцева. Лейтенант отдает себе отчет в том, что питает к подчиненному непреодолимую ненависть и хочет заставить его пройти весь «курс наук» на передовой. Дело в том, что Мезенцев, несмотря на призывной возраст и возможность эвакуироваться, остался при немцах в Днепропетровске, играл в оркестре на валторне. Оккупация не помешала ему жениться и завести двоих детей. А освободили его уже в Одессе. Он из той породы людей, считает Мотовилов, за которых все трудное и опасное в жизни делают другие. И воевали за него до сих пор другие, и умирали за него другие, и он даже уверен в этом своем праве.

На плацдарме все признаки отступления. Несколько спасшихся раненых пехотинцев рассказывают о мощном вражеском напоре. У Мезенцева возникает трусливое желание вернуться, пока цела переправа… Военный опыт подсказывает Мотовилову, что это всего лишь паника после взаимных перестрелок.

НП тоже брошен. Сменщик Мотовилова убит, а двое солдат убежали. Мотовилов восстанавливает связь. У него начинается приступ малярии, которой здесь страдает большинство изза сырости и комаров. Неожиданно появившаяся Рита лечит его в окопе.

Следующие трое суток на плацдарме тишина. Выясняется, что пехотный комбат Бабин с передовой, «спокойный, упорный мужик», связан с Ритой давними прочными узами. Мотовилову приходится подавлять в себе чувство ревности: «Ведь есть же в нем чтото, чего нет во мне».

Далекий артиллерийский гул выше по течению предвещает возможный бой. Ближайший стокилометровый плацдарм уже занят немецкими танками. Идет передислокация соединений. Мотовилов посылает Мезенцева проложить связь по болоту в целях большей безопасности.

Перед танковой и пехотной атакой немцы проводят массированную артподготовку. При проверке связи погибает Шумилин, вдовец с тремя детьми, успевая лишь сообщить, что Мезенцев связь не проложил. Обстановка значительно осложняется.

Наша оборона устояла против первой танковой атаки. Мотовилову удалось устроить НП в подбитом немецком танке. Отсюда же лейтенант с напарником стреляют по танкам противника. Горит весь плацдарм. Уже в сумерках наши предпринимают контратаку. Завязывается рукопашная.

От удара сзади Мотовилов теряет сознание. Придя в себя, видит отступающих однополчан. Следующую ночь он проводит в поле, где немцы достреливают раненых. К счастью, Мотовилова отыскивает ординарец и они переходят к своим.

Ситуация критическая. От двух наших полков осталось так мало людей, что все помещаются под обрывом на берегу, в норах в откосе. Переправы нет. Командование последним боем принимает на себя Бабин. Выход один — вырваться изпод огня, смешаться с немцами, гнать не отрываясь и взять высоты!

Мотовилову поручено командование ротой. Ценой невероятных потерь наши одерживают победу. Поступает информация, что наступление велось на нескольких фронтах, война двинулась на запад и перекинулась в Румынию.

Среди всеобщего ликования на отвоеванных высотах шальной снаряд убивает Бабина на глазах у Риты. Мотовилов остро переживает и гибель Бабина, и горе Риты.

А дорога снова ведет к фронту. Получено новое боевое задание. Между прочим, в пути встречается полковой трубач Мезенцев, гордо восседающий на коне. Если Мотовилов доживет до победы, ему будет что рассказать сыну, о котором он уже мечтает.

Григорий Яковлевич Бакланов р. 1923

Пядь земли Повесть (1959)

Японские монополии надеются также на то, что выдвинутая в конце 70-х годов программа экономической и военной модернизации Китая, выполнение которой рассчитано на поддержку капиталистических держав, его готовность принять крупные иностранные кредиты и пойти на создание смешанных предприятий открывают возможности для широкого проникновения в экономику Китая и использование его сырьевых ресурсов. Вместе с тем они полагают, что растущая зависимость КНР от поставок различных видов промышленной продукции и новейшей технологии из Японии будет способствовать втягиванию Китая в орбиту капиталистического хозяйства и закреплению его на антисоциалистических позициях.

Поддержка политики Вашингтона, направленной на подрыв разрядки и изменение сложившегося баланса стратегических сил путем гонки вооружений и использования Китая как прямого союзника империализма, лишает Японию возможности внести конструктивный вклад в дело оздоровления международного климата и тем самым создает серьезные препятствия на пути достижения одной из важнейших задач японской дипломатии — при-

ведения политической роли страны па мировой арене в соответствие с ее экономической мощью.

Превращение Японии в одну из развитых держав ка-п1[талистического мира существенно повысило для нее значение контактов и связей с социалистическими странами как важного элемента утверждения своей роли в решении глобальных международных проблем. Все активнее принимая участие в борьбе двух мировых систем, Япония в то же время не может не учитывать решающее значение сохранения и развития добрососедских связей с социалистическими странами, в первую очередь с Советским Союзом, с точки зрения обеспечения мира и безопасности страны. «Мы стремимся к установлению дружеских, добрососедских отношений с Советским Союзом» подчеркивал, например, в своей программной речи в парламенте 27 ноября 1979 г. премьер-министр М. Охира.

На практике, однако, правящие круги Японии все основные направления своей дипломатии подчиняют задачам укрепления и развития военно-политического союза с США. Вслед за Вашингтоном официальные японские представители стали усиленно муссировать в своих выступлениях и в печати тезис о мнимой «советской военной угрозе».

Подобного рода тенденции во внешней политике Японии наносят серьезный ущерб японо-советским отношениям. Задачи установления добрососедских связей между Японией и Советским Союзом требуют ликвидации ис-кусственно создаваемых препятствий и поиска конструктивных решений на основе строгого соблюдения принципов взаимной выгоды. В статье «Немеркнущий подвиг», посвященной 35-й годовщине победы над Японией и завершения второй мировой войны, министр обороны СССР Маршал Советского Союза Д. Ф. Устинов писал, что реваншистские силы Японии «пытаются предать забвению трагические уроки минувшей войны и убедить народ своей страны поддержать идею возрождения Японии как «мощной военной державы». Такой путь развития Японии,- отмечал Д. Ф. Устинов,- опасен не только для ее соседей, но и в первую очередь для самого японского народа, которому милитаризм в недавнем прошлом принес неисчислимые бедствия, привел страну к национальной катастрофе. Жизненным интересам японского народа отвечает неуклонное развитие советско-японских отношений во всех сферах»

Григорий Яковлевич Бакланов (настоящая фамилия — Фридман; 11 сентября 1923, Воронеж — 23 декабря 2009) — русский прозаик еврейского происхождения.
Вырос в интеллигентной семье. Рано осиротел, его и старшего брата (студент Московского университета, погиб в октябре 1941 под Москвой в ополчении) вырастили родственники. В 1940 перешёл из школы в авиационный техникум, в 1941 после начала войны сдал экстерном экзамены за среднюю школу — разнёсся слух, что в армию сначала будут брать тех, кто закончил десятилетку. Осенью 1941 ушёл добровольцем в армию, служил рядовым в гаубичном полку на Северо-Западном фронте, был самым молодым солдатом в полку. В ноябре 1942 Бакланова направили в артиллерийское училище. После окончания училища в августе 1943 (это был ускоренный выпуск) командовал взводом управления артиллерийской батареи на Юго-Западном и Третьем Украинском фронтах — воевал в Украине, Молдове, Румынии, Венгрии, Австрии. Был тяжело ранен, имеет военные награды. Как хорошо сказал однажды Александр Твардовский о писателях этого поколения, ушедших на фронт прямо со школьной скамьи, они «выше лейтенантов не поднимались и дальше командира полка не ходили» и «видели пот и кровь войны на своей гимнастёрке» (Кондратович А. «Я люблю белорусскую поэзию…»: Из воспоминаний об А.Т.Твардовском // Неман. 1975. №1. С.153).

Первый рассказ Бакланов написал после войны, ожидая демобилизации; в 1946 был принят в Литературный институт имени Максима Горького, который окончил в 1951. Публиковаться начал в 1950. Писал очерки и рассказы, много ездил по стране, в основе первой повести «В Снегирях» (1954) — впечатления от этих поездок. Через несколько лет писатель обращается к жизненному материалу Великой Отечественной войны, и основанные на нём произведения принесли ему широкую известность. Бакланов много работал в кино: по его сценариям поставлено 8 кинофильмов (часть из них — экранизации его сочинений), самая большая удача — «Был месяц май» (1970), снятый Марленом Хуциевым по рассказу «Почём фунт лиха». Работал и для театра — следует отметить пьесу «Пристегните ремни» (1975), поставленную в Театре на Таганке Юрием Любимовым. В 1986-1993 возглавлял журнал «Знамя», сыгравший заметную роль в духовно-нравственной перестройке общества, в преодолении укоренившегося в литературе в сталинские и «застойные» времена идейного и эстетического догматизма, в разрушении возводившегося годами частокола запретов и табу.

В январе 1945 Илья Эренбург писал: «Если нашим детям повезёт, будущий Толстой покажет душу молодого советского офицера, который сейчас умирает под зимними звёздами» (Эренбург И. Летопись мужества. М., 1974. С.355). В эти январские дни, вспоминал Бакланов, «мы брали Секешфехервар, и отдавали, и снова брали, и однажды я даже позавидовал убитым. Мела позёмка, секло лицо сухим снегом, а мы шли сгорбленные, вымотанные до бесчувствия. А мёртвые лежали в кукурузе — и те, что недавно убиты, и с прошлого раза, — всех заметало снегом, ровняло с белой землёй. Словно среди сна очнувшись, я подумал, на них глядя: они лежат, а ты ещё побегаешь, а потом будешь лежать так». Только пережив подобное, можно рассказать о том, что было на душе молодого офицера, умиравшего на поле боя под зимними звёздами.

Первая военная повесть Бакланова «Южнее главного удара» (1957; первоначальное название — «Девять дней») и рассказывает об этом сражении за Секешфехервар. Тяжёлые бои с превосходящими силами врага, бои, когда в победном 45-м приходится и отступать, и прорываться из окружения, — это шло вразрез с официальной историографией войны. А то, как они изображены в повести, — без замалчивания жестоких батальных, бытовых, психологических подробностей, то, какими предстают её герои — не чудо-богатырями, которым всё нипочём, а обыкновенными смертными, чью жизнь в любой момент может оборвать пуля или осколок, которые страдают от голода, холода, усталости, — всё это не укладывалось в господствовавшую тогда, поддерживаемую властями фанфарно-парадную эстетику. Василь Быков, тоже бывший офицер-артиллерист, участник тех же боёв за Секешфехервар, свидетельствовал, что в повести правдиво запечатлена «неприкрашенная военная действительность». Однако эта повесть Бакланова во многом ещё была пробой пера, ей не хватало худож. выразительности.
Последовавшая за ней повесть «Пядь земли» (1959) стала событием лит. жизни: она имела большой успех у читателей и громкий резонанс в критике. Это произв. послужило благодарным материалом для осознания своеобразия, существенных особенностей литературы фронтового поколения (или, как её ещё называли, «лейтенантской литературы»), вызвало продолжавшиеся больше четверти века споры о «некрасовском направлении» в современной отечественной словесности (имеется в виду Виктор Некрасов и его повесть «В окопах Сталинграда»), «окопной правде», «ремаркизме», «дегероизации», «абстрактном гуманизме». Если первая повесть Бакланова представляла собой авторское описание событий, то «Пядь земли» написана от первого лица, это рассказ о том, что происходит здесь и сейчас, на небольшом плацдарме на правом берегу Днестра, который у противника как кость в горле, и он стремится выбить оттуда не слишком многочисленных его защитников. Это рассказ о том, что наполняло повседневную жизнь на переднем крае. Происходящее столь приближено к читателю, что в сущности перестаёт быть лишь созерцаемой им картиной, — возникает эффект присутствия, более глубоким становится сопереживание. «Пядь земли» — исповедальная проза: «на виду» не только каждый поступок и каждое слово героя — лейтенанта-артиллериста Мотовилова, но и его мысли и чувства, затаённые движения души. В сущности повесть представляет духовный портрет поколения, к которому принадлежит Мотовилов. «Это было, — говорил Бакланов, — поколение достойное, гордое, с острым чувством долга… Когда разразилась война, поколение это в большинстве своём шло на фронт добровольцами, не дожидаясь призыва, считая, что главное дело нашей жизни — победить фашизм, отстоять Родину. И почти всё оно осталось на полях битв».

Позднее в повести «Навеки — девятнадцатилетние» (1979, Государственная премия СССР, 1982) Бакланов снова вернётся к судьбе этого поколения. У героя повести лейтенанта Третьякова много общего с лейтенантом Мотовиловым — и в короткой биографии (родительский дом, школа, фронт), и в житейских правилах и представлениях, неизменно справедливых, и в складе мыслей и чувств. Но теперь автор стремится показать, что его герой, на которого всей страшной тяжестью обрушилась война, ещё мальчик, лишь ступивший на порог юности, мало что видевший в жизни, незащищённый. «Навеки — девятнадцатилетние» — реквием по скошенному войной поколению, не щадившему себя, сражаясь с захватчиками.

Если в первых двух военных повестях Бакланова авторское внимание сосредоточено на духовных, нравств. истоках сопротивления, то позднее в его произв. на первый план выступают и др. проблемы, выходящие за пределы войны. «Мы не только с фашизмом воюем, — мы воюем за то, чтоб уничтожить всякую подлость, чтобы после войны жизнь на земле была человечной, правдивой, чистой», — уверен Мотовилов. От книги к книге этот мотив звучит у Бакланова всё сильнее и сильнее, острее и глубже становится критика бездушия и шкурничества, безнравственности и приспособленчества, демагогии и беззакония. В повести «Мёртвые сраму не имут» (1961) начальник штаба артиллерийского дивизиона Ищенко, равнодушный служака, занятый лишь своей карьерой, благополучием, в трудную минуту, спасая свою жизнь, бежит с поля боя, предав товарищей и подчинённых и свалив потом свою вину на погибших. В романе «Июль 41 года» (1964), повествуя о горьких событиях начала войны, автор стремится проникнуть в коренные, глубинные причины наших сокрушительных поражений. Они сфокусированы писателем (герои знают и понимают ещё меньше) на том, что стали называть «тридцать седьмым годом» (который в действительности начался много раньше и кончился много позже обозначенных выше временных рамок), на его общественных и нравств.

последствиях. Беззакония, массовые репрессии породили страх, подозрительность, смятение, воспитывали психологию «винтиков», нерассуждающих исполнителей предначертаний вождя и партии, взаимную отчуждённость, атрофию гражданского самосознания, боязнь ответственности. А чтобы выстоять в так страшно начавшейся войне, надо было прежде всего хотя бы в какой-то степени (пускай, увы, и не до конца) преодолеть эти духовно-нравственные деформации, ослабить их разрушительное действие. При военном превосходстве врага дело должен решать дух армии и народа — в этом отдают себе отчёт герои романа, мучительно размышляя над тем, что произошло, почему мы терпим такие поражения, почему нам приходится отступать. Таков круг исторических и духовно-нравственных проблем романа «Июль 41 года». Их исследование писатель продолжил уже на материале современности, ибо «тридцать седьмой год» был лишь крайним проявлением тоталитарного режима, родовые черты этого строя сохранялись и в более благополучные годы.

По-прежнему Бакланова больше всего интересуют люди военного поколения, он стремится проследить их судьбу в мирное время, показать, выдерживают ли они испытания, уготованные им гнетущими и растлевающими условиями командно-административной системы. Несправедливые и тяжкие удары судьбы преследуют героя повести «Карпухин» (1965): в войну он за чужие грехи попал в штрафную роту, а в годы послевоен. разорения за малую вину получил непомерно большой срок. И вот, когда только-только стала налаживаться его жизнь, он опять без вины под судом. И то, что с ним будет, зависит от непредвзятости, совестливости и мужества судей и свидетелей. А они повязаны служебными отношениями и очередными указаниями начальства, весы правосудия накренены в эту сторону. У всех свои заботы и интересы — карьерные и семейные, а иным и вовсе нет дела до человека, судьба которого в их руках, и не о нём они думают, а о себе. И засудили невинного. Нравственный суд, который вершит писатель над героями, происходит в традициях Льва Толстого — приверженность Бакланова этим традициям проступает тут ещё явственнее, чем в «военных» произведениях.

В романе «Друзья» (1975) охвачен более широкий диапазон социально-нравств. проблем. Жизненный успех — подлинный и мнимый, приспособленчество, сделки с совестью ради материального и карьерного преуспеяния, нравств. компромиссы и суетность, разрушающие талант, приводящие к бесплодию в творчестве, — об этом размышляет автор, описывая крушение давней дружбы двух архитекторов, бывших фронтовиков. Один из них решил добиться успеха любой ценой. Он предаёт и друга, и своё призвание. Правда, автор выписал друзей чересчур контрастными красками, здесь моралист потеснил художника. Интереснее в романе др. персонаж — маститый архитектор Немировский. Трансформация его, человека способного, умного, неплохого, но душевно нестойкого, неравнодушного к жизненным благам, а особенно к занимаемому положению, в интеллигентного чиновника, погружённого в хитросплетения бюрократических игр, показана в романе во всей её неприпядности, но без упрощений. Немировский не всегда ничтожен, он не лишён обаяния и иногда вызывает сочувствие.
Ещё один фронтовик — герой повести «Меньший среди братьев» (1981) Илья Константинович переживает духовный кризис, мучается, что живёт не так, как хотел бы, не вровень со своей военной юностью. Многое не устраивает героя и в его семейных, и в его профессорско-преподавательских делах, время и силы уходят впустую, и ему не удаётся завершить работу, в которой заключён смысл его жизни. Это исследование, цель которого доказать, что Вторая мировая война не была неизбежной, её можно было предотвратить, — таким ему видится самый важный урок войны для современности. Герой судит свою суетную жизнь, свои прегрешения без всякого снисхождения. Поэтому он вызывает уважение. Не всякий способен на такую мужественную очистительную духовную работу, без которой человеческая личность деградирует, без которой нет пути к правде и добру.

Если Илья Константинович судит себя судом своей фронтовой юности, то для вельможного чиновника Евгения Степановича — героя повести «Свой человек» (1990) военная молодость — не более, чем выигрышная запись в «объективке», которая может способствовать карьере и которой надо умело, не чураясь «приписок», пользоваться. Вся жизнь отдана им одной цели — пробиваться ступень за ступенью «наверх», стать там «своим человеком». Это восхождение «наверх» сопровождается нравств. падением, духовным опустошением. В соответствии с волчьими нравами номенклатурной «стаи» семья превратилась в инструмент карьеры, друзей нет — вокруг только «нужные» люди. Жизнь его пронизана постоянным страхом — как бы не «выбраковали», как бы вообще не сменилась нынешняя правящая «стая». Втайне герой тоскует по «стабильным» сталинским временам: «При нём был порядок. А сейчас что? Всё стало какое-то недолговечное». Автор изнутри показал мир тех, кто служил опорой тоталитарного режима, присвоив дорогой ценой одержанную народом победу.

Бакланов написал книги зарубежных очерков «Темп вечной погони» (1972) и «Канада» (1976), выступает и как эссеист (главная тема — война, её последствия, память о ней). В последние годы публикует мемуарные, «невыдуманные» рассказы, к ним примыкают воспоминания о писателях — Александре Твардовском, Юрии Трифонове, Сергее Орлове.


Юрий БЕЗЕЛЯНСКИЙ, Россия

Григорий Бакланов писал правдиво о войне и смерти. Без прикрас и барабанного пафоса. Его «окопная правда» многим читателям и критикам была не по нутру. Но врать и фальшивить Бакланов не умел. Он был мужественным и стойким человеком…

Многие мои герои — это персоны ушедших лет, а то и веков, как Шекспир или Адам Смит. А некоторые были моими современниками, например, писатель Григорий Бакланов. Я с придыханием читал его военные произведения, а однажды даже сидел с ним за одним обеденным столом во время какого-то семинара-совещания президентского Совета по культуре и науке в период президента Ельцина.

Бакланов запомнился как очень спокойный, уверенный человек. Держался он с большим достоинством. Говорил скупо, весомо, аргументированно, и его было интересно слушать. Но это, как говорится, на людях. А так, кто знал, что творилось в его душе, какие мысли жгли его сердце? Все это оставалось за кадром. Писатель-фронтовик. Он выжил на войне и опубликовал все, что вышло из-под его пера. Писал правдиво о войне и смерти. Без прикрас и барабанного пафоса. Его «окопная правда» многим читателям и критикам была не по нутру. Но врать и фальшивить Бакланов не умел. Он был мужественным и стойким человеком. О таких, как Бакланов, о его поколении, ушедшем на фронт со школьной скамьи, Твардовский писал, что они «выше лейтенантов не поднимались и дальше командира полка не ходили» и «видели пот и кровь войны на своей гимнастерке».

А теперь немного биографии. Григорий Яковлевич Бакланов (Фридман) родился 11 сентября 1923 года в Воронеже. Вырос в интеллигентной семье, но рано лишился родителей: отец умер, когда мальчику было 10 лет, затем не стало и матери. Бакланов оказался в семье родственников. Учился в школе, затем в авиационном техникуме. Во что верил? Писатель вспоминал: «Многие годы на улице перед нашим окном висел огромный портрет Сталина. И каждое утро, днем и вечером я видел его…» От сталинизма Бакланов освобождался не сразу, а по мере того как познавал жизнь и видел, что происходит вокруг.

Когда разразилась война, старший брат, студент Московского университета Юрий Фридман, добровольцем пошел на фронт, как и другой близкий родственник — Юрий Зелкинд. Оба они погибли в боях с захватчиками. Рвался на фронт и 18-летний Григорий, и вскоре он там оказался. Бакланов был зачислен рядовым в гаубичный полк на северо-западном направлении и считался самым молодым в полку. Через год его направили в артиллерийское училище, после окончания которого (ускоренный выпуск) ему доверили командовать взводом управления артиллерийской батареей на Юго-Западном и 3-м Украинском фронтах.

В одном из поздних интервью Бакланова спросили, каким был его самый первый день на войне. «Нас привезли зимой. Это было начало 42-го года, Морозы жуткие, за сорок, — рассказал он. — Выгрузили на какой-то станции, и мы пошли пешком. Куда идем, не знаем. Дали нам по сухарю ржаному и по тонкому ломтику мороженой колбасы. Вот я ее согревал во рту и помню до сих пор этот мясной вкус от шкурки. Шли всю ночь. Валенок не дали, шли в сапогах. На привале на костре сушил портянки, вдруг: «Подъем! Выходи строиться!», а у меня портянки еще не просохли. Я к старшине, а он говорит: «Тебя что, война будет ждать?!» Замотал сухим концом и, слава Б-гу, ноги не отморозил. Вот, собственно, и первый мой день. Война — штука суровая…» Ну, а далее: «Мы окружали 16-ю немецкую армию, окружали ее, но сделать с ней ничего не могли, она все время пробивала проход, и шли бесконечные бои…»

Не воевавший корреспондент допытывался, а воевать было страшно или нет? Бакланов ответил так: «Страха не было, во-первых, потому что ты молод, а во-вторых, не представляешь, что это такое. У Юлии Друниной есть строки: «Я только раз видала рукопашный, раз наяву и сотни раз во сне. Кто говорит, что на войне не страшно, тот ничего не знает о войне». Просто одни люди умеют побороть страх. Стыд сильнее страха. А другие не могут через это переступить…» Были, конечно, единицы, кого хранил Б-г и кто не получил ни царапины, в основном — смерть или ранения. Не избежал этого и Бакланов. В 1944 году медкомиссия в госпитале признала его негодным к строевой, то есть инвалидом. А он, вопреки врачам, вернулся в свой полк, в свою батарею, в свой взвод и продолжал ратное дело (слово «подвиг» — не из лексикона писателя). Добивал врага в Румынии, Венгрии, Австрии. «В январе 1945-го, — вспоминал Бакланов, — мы брали венгерский Секешфехервар и отдавали, и снова брали, и однажды я даже позавидовал убитым. Мела поземка, секло лицо сухим снегом, а мы шли сгорбленные, вымотанные до бесчувствия. А мертвые лежали в кукурузе — и те, что недавно убиты, и с прошлого раза, — всех заметало снегом, ровняло с белой землей. Словно среди сна очнувшись, я подумал, на всех глядя: они лежат, а ты еще побегаешь, а потом будешь лежать так».

Только пережив подобное, можно затем, уже в мирные годы, вернуться к теме войны и рассказать о том, что было на душе молодого офицера, умиравшего на поле боя, «под зимними звездами» (выражение Эренбурга из его «Летописи мужества»).

Что помимо мужества, отваги и терпения было важным на войне? Солдатская интернациональная дружба, когда все национальности Советского Союза были соединены в единый кулак. «В моем взводе, — рассказывал Бакланов, — был интернационал: большинство русских, два украинца, армянин, азербайджанец, двое грузин-мингрелов, татарин, еврей. И никаких раздоров не было…»

А после событий в Чечне Бакланов предупреждал: «Стоит только расшевелить национальные чувства, понадобятся столетия, чтобы изжить вражду…» Читатель сам может перекинуть мостик к нынешним русско-украинским отношениям. А мы вернемся к рассказу о победном 9 мая 1945 года. Для Бакланова этот день (да разве для одного него?!) стал лучшим и самым счастливым в жизни. Звонок телефониста об окончании войны застал Бакланова в австрийской деревне Лоосдорф недалеко от Дуная. «Мы выскочили из окопов, стали стрелять вверх от радости. Тут, на беду, оказалось — выпить нечего. Старшина тут же погнал куда-то коней и привез бочку вина. И вот мы и пили, и плакали. Потому что с нами не было тех, кто погиб на этой войне. И впервые мы поняли, что это уже навсегда».

Примечательно, что Бакланов никогда не ходил на встречу фронтовиков-ветеранов в Москве к скверу Большого театра. Все эти ахи-охи, вздохи и слезы он переплавлял в страницы своих военных произведений. Это одна причина, а была и другая: не все участники войны прозрели и не хотели выйти из плена прежних иллюзий. Бакланов из тех, кто прозрел в первые послевоенные годы. «Мы были молоды. И, к счастью, слепы. Мы многого не знали. Мы шли добровольцами, но мы думать не думали, что этим укрепляем ту власть, которая не лучше власти, против которой мы воевали…» («Известия», 13 февраля 1997).

В повести «Навеки — девятнадцатилетние» (1979) главный герой лейтенант Мотовилов рассуждает: «Мы не только с фашизмом воюем — мы воюем за то, чтоб уничтожить всякую подлость, чтобы после войны жизнь на земле была человечной, правдивой, чистой…» Так думали многие вернувшиеся молодые офицеры и солдаты, поколение победителей, и этого поколения испугался «вождь и отец»: а вдруг они захотят свободы?! И тут же мгновенно стали закручивать гайки. Почти сразу же после 1945 года снова начались политические репрессии и карательные кампании. Был отменен День Победы как праздничный день.

И как ко всему этому отнесся Григорий Бакланов? В одном из интервью он признавался: «Я тогда верил, что жизнь будет другой, а увидел, что вся нечисть вылезла наверх и занимает высшие посты. Начались кампании против космополитов и безродных, против низкопоклонства перед Западом. А еще постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград», о Зощенко и Ахматовой. Мы вернулись после войны победителями, а в своей стране стали побежденными. Дело в том, что на войне мы узнали, как много от каждого из нас зависит. Люди разогнулись. А такие были не нужны. Я видел, кто становится любимыми сыновьями власти…»

Все прелести жизни при Сталине Бакланов постиг на собственной шкуре. В 1946 году он поступил в Литературный институт им. Горького, который окончил в 1951-м. И попал в положение гонимого: в конце учебы был исключен из партии за то, что назвал фашистом своего однокурсника Владимира Бушина. Не пустили за границу в Венгрию, и вместо студентов послали туда охранника из Кремля. После института у Бакланова, по его словам, не было ни кола ни двора. Он снимал угол. Пытался найти работу, обошел 25 редакций газет и журналов и везде получал отказ в отделе кадров. Фронтовик — замечательно, но вот еврей!.. Не помогла и смена фамилии Фридмана на Бакланова…

Бакланов много писал — очерки, рассказы, ездил по стране. В 1954 году вышла его первая повесть «В Снегирях». В 1957-м увидела свет первая военная книга «Южнее главного удара», в 1959-м — повесть «Пядь земли», которая стала событием литературной жизни и одновременно вызвала шквал критики: «окопная правда», «ремаркизм», «дегероизация», «абстрактный гуманизм» и т.д. Многих возмутила правда без прикрас, без привычной победной лакировки, да и манера повествования, стиль изложения — исповедальная проза не пришлась по душе.

Но Бакланов не изменял себе ни на йоту и продолжал писать драматические страницы войны — «Навеки — девятнадцатилетние», «Мертвые сраму не имут», «Июль 41 года», «Карпухин» и т.д. В этих военных произведениях, а также в последующих — «Друзья», «Меньший среди братьев», «Свой человек» и других — Бакланов прослеживает судьбу своего поколения и то, как она сложилась в мирное время, кто остался верен своим фронтовым идеалам, а кто озабочен карьерой и рвется по ступенькам наверх.

За роман «И тогда приходят мародеры» Бакланов был удостоен Государственной премии России. Это самая горькая книга писателя, в ней он подводит итог жизни своего поколения — тяжелый, печальный итог. Это убитое поколение юношей 1941 года. Согласно статистике, из него остались живыми лишь три процента. А среди оставшихся в живых сколько было инвалидов! Поколение лейтенанта Бакланова и таких, как он, добыло победу, но победой воспользовались мародеры, озабоченные лишь тем, чтобы побольше хапнуть денег и благ с помощью чинов и постов.

Еще Бакланов написал несколько книг зарубежных очерков, пьес. По его сценариям и книгам снято восемь фильмов. Лишь один из них — «Был месяц май», поставленный Марленом Хуциевым, — понравился Бакланову: он и к фильмам был предельно взыскателен и совсем не признавал фальши. О военной литературе в целом Бакланов часто сетовал, что «генеральская литература» ему чужда, ибо ее авторы «безбожно врут»: в своих воспоминаниях они выигрывают сражения, которые проиграли на поле боя. «Читать невозможно!..» По мнению Бакланова, настоящих произведений о войне чрезвычайно мало — честных, правдивых и искренних. В одном из интервью писателя спросили: «Что такое фашизм для вас?» Бакланов ответил: «Это гораздо больше, чем идеология агрессивного национализма. Это полное удушение жизни. Полное удушение личности. Восторг рабов. Они все готовы в ярмо! Чтобы был фюрер и каждому было место — как патрону в обойме. И каждому рабу дана власть по отношению к низшим. А низшие всегда найдутся. Фашизм в человеческом обществе существовал всегда, но не всегда назывался фашизмом…» («Вечерний клуб», 24 июня 1995).

Григорий Яковлевич занимал пост главного редактора журнала «Знамя» с 1986 по 1994 год. Но не столько руководил коллективом вверенной ему редакции, сколько занимался поиском того, чтобы появилось на страницах то, что талантливо. Бился за публикацию, преодолевал последствия запретов и табу. С цензурой Бакланов бился по-фронтовому и часто ее побеждал. Благодаря бесстрашию и усилиям Бакланова на страницах «Знамени» появились «Собачье сердце» Михаила Булгакова, «Новое назначение» Александра Бека, запрещенная поэма Александра Твардовского «По праву памяти», автобиографическая повесть Анатолия Жигулина «Черные камни» и другие замечательные произведения.

Бакланов славно потрудился в своем журнале, но поставил себе рубеж: как исполнится 70 лет, он должен уйти с должности. И ушел. За кресло не цеплялся, чем еще раз удивил всех. Уйдя на пенсию, занялся мемуарами, и в 1999 году на свет родилась книга «Жизнь, подаренная дважды». Второй подарок, что не был убит на войне и стал одним из немногих, кто прожил много лет после боев.

Григорий Яковлевич Бакланов ушел из жизни в декабре 2009 года, в возрасте 86 лет…

Юрий БЕЗЕЛЯНСКИЙ, Россия